Главная Наш отдел Наши друзья Городской клуб любителей книги «Кобзарь» Заседания клуба "Кобзарь" Елена Марущак «Борис Лавренев в письмах о времени, писателях и о себе»: 490-е заседание Клуба любителей книги "Кобзарь"

Елена Марущак «Борис Лавренев в письмах о времени, писателях и о себе»: 490-е заседание Клуба любителей книги "Кобзарь"

17 июля 1891 года в Херсоне в семье учителей родился будущий известный писатель Борис Андреевич Лавренев (Сергеев). В нашем городе прошли его детство и юность, были напечатаны первые произведения. Известность пришла к писателю в Ленинграде после издания повестей «Ветер», «Звездный цвет» и «Сорок первый». Вдова писателя Елизавета Михайловна Лавренева передала краеведческому музею уникальную коллекцию предметов и архив писателя, на основе этого дара в 1991 году в Херсоне был создан «Музей-квартира Б.А. Лавренева».
Херсонцы гордятся известным земляком, отмечают его юбилеи. Так, очередное, 490-е, заседание Клуба любителей книги «Кобзарь», состоявшееся 8 октября 2016 года, было посвящено 125-летию со дня рождения Б.А. Лавренева.
С докладом об эпистолярном наследии писателя выступила Марущак Елена Алексеевна. В свое время она, будучи сотрудником литературного отдела Херсонского краеведческого музея, принимала непосредственное участие в создании музея-квартиры Бориса Лавренева. Елена Алексеевна была лично знакома с вдовой писателя – Елизаветой Михайловной Гербаневской-Лавреневой. Тем интересней был ее рассказ...

Елена Марущак «Борис Лавренев в письмах о времени, писателях и о себе»:
(сокращенный вариант доклада)

«В год 125-летия со дня рождения Бориса Лавренева хотелось перечитать те письма писателя, в которых он говорит о времени, собратьях по перу и о себе.
Часть писем опубликована вдовой писателя Елизаветой Михайловной Лавреневой в его 8-томном последнем собрании сочинений в 1995 году.
В мае 1921 года в письме в Президиум коммунистической ячейки штаба Туркфронта в Ташкенте Лавренев заявляет о своем выходе из рядов партии, одной из причин которого называет «сомнение в самом основном принципе мироздания, в необходимости принудительного аппарата государственной власти».
В письме к своему ташкентскому другу Евгению Конобееву в апреле 1925 г. писатель рассказывает о начале своей литературной деятельности: «После приезда в Питер (в январе 1924 года) я служил… секретарем Военно-научного общества. Получал 22 р. в месяц и страшно голодал… С мая начал получать первые гонорары… Литературная карьера сделана в один год без протекций, без связей, своим горбом и сделана блестяще. По крайней мере, по отзывам критики, я сейчас первая литературная скрипка Ленинграда».
К десятой годовщине Октябрьской революции готовилась постановка пьесы Б.Лавренева «Разлом» во МХАТе в Москве и в БДТ в Ленинграде. В письме Елизавете Михайловне от 2 ноября 1927 г. драматург описывает катастрофический «разлом» конструкции на сцене ленинградского театра накануне премьеры и всенощной спешной работе монтировщиков по спасению спектакля.
В письме жене в начале 30-х годов Лавренев признается, что ему близка «хорошая выучка у английских и французских мастеров… Европа умеет делать литературу так же хорошо, как делает чемоданы, фотоаппараты и прочие нужные вещи. А наши и пишут так, как делают вещи – нудно, неудобно, размазано, шито белыми нитками. Черт! Угораздило меня родиться не в своей стране и не в свое время…».
В апреле 1930 г., по словам Лавренева, «на город, как бомба, упала смерть Маяковского… Пробил себя пулей не Маяковский – покончила с собой фальшивая казенная жизнерадостность нашего государства, заказная бодрость… В. Влад. в последние минуты осознал, что он проданная вещь, а не свободный художник, и выстрел – это последний бунт большого поэта, изнасилованного государством».
Своему другу, писателю Константину Федину, в письме в ноябре 1932 г. Б.Лавренев излагает тематику своего нового романа «Синее и белое»: «Пишу большой роман о черноморском флоте эпохи 1914-1918 гг… Мне пришло в голову сделать историю моего сверстника, молодого человека начала ХХ века…Мы вошли в ХХ век с закваской XIX и трагически ломались в возрасте полной зрелости».
В конце 1933 г. во время заграничной командировки Б. Лавренев в Париже узнает о смерти А. Луначарского. О своем участии в проводах наркома просвещения он написал ленинградскому приятелю А. Дмитриеву: «Мог ли я когда-нибудь думать, что мне, первому секретарю Анатолия Васильевича в 1918 году, придется в 1933-м писать ленту для его посмертного венка в Париже».
В августе 1934 г. состоялся первый съезд союза советских писателей. Борис Лавренев так описывает жене это событие: «Съезд проходит под знаком собачьей скуки. Иногда хочется задрать морду к потолку зала и завыть… Ради такой убийственной скуки не стоило собирать 500 человек со всех концов страны и истратить 2000000 рублей на ахинею…».
В декабре 1934 г. в письме Елизавете Лавреневой писатель делится тревожными ощущениями, пишет об атмосфере страха в период сталинских репрессий: «Кругом люди мрут, как мухи. После Кирова умер академик Марр, вслед за ним попал под автомобиль и погиб Роберт Адельгейм. Кто в очереди? Газеты начинаешь открывать просто со страхом и первым делом смотришь похоронные объявления, нет ли кого-нибудь из знакомых. Так вот и идет жизнь, которая больше похожа на кладбище…».
Картинку казенной скуки писательских пленумов и заседаний находим в письме Лавренева жене за 1953 год: «…на пленуме мы с Костей Симоновым сидели в президиуме и по очереди спали, расталкивая друг друга, когда замечали, что начинаем храпеть. Костя, чтобы не уснуть окончательно, писал эпиграммы… Одна эпиграмма на Фадеева у Кости получилась «шедеврально»… Принимая во внимание образ жизни и политико-моральное состояние нашего генерального секретаря, это – отлично. Вот она:

Когда пьет он минерального –
Все мы видим генерального.
А запьет он натурального –
Не увидишь генерального.

Еще в 1927 году Борис Лавренев высоко оценил творчество Александра Довженко. В письме Елизавете Михайловне читаем: «Пишу тебе под оглушительным впечатлением только что виденного фильма киевского режиссера Довженко «Земля»… Это не поддается описанию. Все, что было до сих пор в кино, и нашем и за границей, это сущее дерьмо. То, что сделал Довженко – полный переворот. Это совершенно гениально… Ай-да парень! Рассказывать нельзя – иди и смотри».
Через тридцать лет, в 1957 г. писатель снова пишет жене о Довженко: «Только что полтора часа просидел у телевизора, смотрел передачу «Александр Довженко» и не только с огромным наслаждением пересмотрел куски из «Звени-горы», «Ивана», «Аэрограда», «Земли», «Арсенала», «Щорса», «Мичурина», «Поэмы о море», но с грустью и нежностью вспоминал незабываемого автора, с которым последние годы нас связывала хорошая, простая и честная дружба. Его дача ведь в каких-нибудь 500 метрах от моей и он постоянно заходил ко мне во время своих прогулок и летом и зимой. С ним я как будто кусок души потерял. Ушел не только мастер огромного масштаба, но и чудесный поэт, последний могикан из настоящих художников кино...
Один за другим  покинули жизнь Сережа Эйзенштейн, Пудовкин, Игорь Савченко и последним милый, прозрачный, душевный Александр Петрович. И какое же подлейшее лицемерие – всю жизнь этих четырех людей грызли, травили, душили грязные руки мелких чинуш, понимавших в искусстве куда меньше, чем обыкновенная свинья в апельсинах, а теперь в передаче диктор деревянным голосом дудит о «великом художнике Довженко, лучшем сыне народа, которого глубоко ценили и берегли
».
А я ведь видел, как болела душа Довженко от бесконечных моральных оплеух, которыми награждали «украинского националиста, формалиста, анархического индивидуалиста» Довженко до последних минут его жизни… невежественная и бездарная банда.
Когда во время войны я перевел на русский язык пять его великолепных рассказов – ни один не нашел себе площадки в печати из-за «шовинистической окраски». Тьфу! Вспоминать об этом мерзко и больно.
Мне даже тяжело подойти сейчас к заколоченной даче, откуда улетела окрыленная душа и где властвует сейчас злобная мегера Юлечка Солнцева, которая тоже своей глупостью и бестактностью немало ранила сердце Человека
» (Публикуется впервые. – Е.М.).
В письме Дмитрию Зуеву, сыну своего реабилитированного друга, в августе 1957 г. Борис Лавренев так пишет о времени сталинского террора: «У каждой революции очень тяжелая поступь, и ее чугунные сапожищи всегда давят без разбору правых и виноватых. Но у нашей революции поступь не только тяжелая, но еще на редкость бессмысленно жестокая и неуклюжая… Эту поступь направлял полупомешанный маньяк, азиатский сатрап, который согнул страну в бараний рог и перед которым ползали в страхе на карачках с полными штанами его соратнички, у которых не хватило мужества пресечь кровавую карусель. Дрожа за свои шкуры, они бросали в жертву злобе сумасшедшего сотни тысяч невинных…
Пытаются оправдать эти чертовы гекатомбы поговоркой: «лес рубят – щепки летят». И поговорка идиотская, и оправдание подлое. Люди не щепки!
»

С частью опубликованного эпистолярного наследия нашего земляка Бориса Лавренева можно познакомиться в читальном зале областной универсальной библиотеки им. О. Гончара, заказав 8-й том собрания сочинений писателя, и с оригиналами его писем – в фондах литературного отдела областного краеведческого музея.

***

За традиционным чаепитием участники заседания продолжили обсуждение доклада, планов работы на будущее, а потом смотрели короткометражный фильм с участием Сергея Ивановича Ярагина.

Комментарии

Напишите свой комментарий

Календарь событий

      1
23 4 5678
9 101112 13 1415
1617 18 19202122
23 24 25 26272829
30